С.И. Юнкер-Крамская - подробности ареста и ссылки

 photo __.jpeg

Софьи Ивановна Юнкер-Крамская, "Спящая", из собрания Государственной Третьяковской галереи

Недавно прочитала письма художницы Софьи Ивановны Юнкер-Крамской (вот пост о Юнкер-Крамской в сообществе) из ссылки к правозащитнице Екатерине Павловне Пешковой. Это было так трогательно, что я решила поделиться.

Но сначала немного предыстории.

Софья Ивановна Крамская - единственная и любимая дочь художника Ивана Николаевича Крамского. Уже когда девочке было 18 лет, отец писал о ней: «Дочка моя, известная Вам ветреница, начинает подавать мне серьезные надежды, что уже есть некоторый живописный талант». Действительно, дочь художника Крамского (в замужестве Юнкер) сама впоследствии стала известной художницей. Она писала портреты на заказ, жанровые полотна, а также рисовала акварелью и увлекалась книжной миниатюрой.

 photo ____.jpg

Софьи Ивановна Юнкер-Крамская "Боярышня в кокошнике", из собрания Государственного Эрмитажа. Эта картина находилась в коллекции князя Горчакова, вместе с парной ей картиной "Задумалась" ("Боярышня за чайным столом"). Судьба второй картины неизвестна. (по материалам сайта art16.ru).

Несмотря на то, что Юнкер-Крамская много работала, после революции практически все ее работы оказались утрачены. Я так понимаю, что художнице было даже на руку, чтобы новые власти считали, что при "старом режиме" она была не у дел. В советское время Юнкер-Крамская занималась устройством Антирелигиозного музея, хотя, по свидетельствам многих, сама была очень религиозна. О последних годах и смерти художницы долгое время было известно очень мало. От ее братьев было известно, что в 1933 году художница порезалась при чистке селедки и умерла от сепсиса.

И вдруг. В каталогах общества "Мемориал" появился акварельный потрет М.И. Ицыной с характерной подписью художницы. По словам владелицы портрета (дочери модели), он нарисован в 1930–40-е годы в Красноярске ссыльной художницей Юнкер. Не оставалось сомнений, что автор портрета - Софья Ивановна Юнкер-Крамская. Но то, что художница находилась в ссылке в Красноярске, стало новостью.

 photo ___.jpg

По настоянию составительницы каталога Общества «Мемориал» Валентины Александровны Тихановой, Государственная Третьяковская галерея отправила запрос в ФСБ и получила копию личного дела художницы. Оказалось, что Софья Ивановна Юнкер-Крамская была арестована 25 декабря 1930 года (ей было 63 года), обвинялась по статье 58-II УК РСФСР за контрреволюционную пропаганду. Ей вменялось в вину создание «контрреволюционной группировки из бывшей знати, ставившей себе целью проведение своих людей в разные советские учреждения на службу для собирания сведений о настроениях…» (действительно, художница многим помогала с устройством на работу).

5 апреля 1931 года дело было направлено для внесудебного разбирательства на тройку при ПП ОГПУ с ходатайством о применении к обвиняемой Юнкер-Крамской высшей меры социальной защиты – расстрела. 11 апреля вышло постановление выездной сессии Коллегии ОГПУ, предписывающее выслать художницу Юнкер-Крамскую в Восточно-Сибирский край сроком на три года. 27 апреля София Ивановна должна была отправиться с этапом в Иркутск, но 28 апреля попала в больницу при изоляторе тюрьмы с диагнозом – «тяжелая форма паралича». В мае 1931 года Юнкер-Крамская все же добралась до Иркутска, через три недели была переведена в Канск, через месяц – в Красноярск.

15 октября 1931 года Юнкер-Крамская из красноярской больницы пишет письмо Екатерине Павловне Пешковой. Е.П. Пешкова (урожденная Волжина), первая жена Максима Горького, была общественной деятельницей и правозащитницей, помогала политическим заключенным как в Российской империи, так и в СССР. Она и сама была женщина необычной судьбы (можно почитать статьи о ней "Иностранный агент на Лубянке" и "Такая разная Екатерина Павловна Пешкова"). В 31-м году функционировала организация «Е.П. Пешкова. Помощь политическим заключенным», сокращенно «Помполит». Возможности Помполита были сильно ограничены, но все же в это время Пешкова еще могла помогать заключенным материально и обращаться в ГПУ с ходатайствами о помиловании. Пешкова получала большое количество писем от заключенных и их родственников. Ниже привожу письмо от художницы Юнкер-Крамской.

<15 октября 1931>
«Высокоуважаемая Екатерина Павловна,

простите, если изложение моего дела, моей просьбы будут несколько запутаны, но я только что перенесла вторичный удар и я лежу в больнице. Хочу Вам поведать то, что впрочем уже Вы немного знаете: я, дочь художника Крамского, Вам, конечно, слишком известного и как великого художника общественника — и как первого художника-революционера (восстание академии худож в 64 г) основавшего первую артель-коммуну художников, основателя передвижников, жившего почти всю свою жизнь под надзором полиции. Я, дочь его, не могу быть "чуждым" элементом сов страны уже по одному тому, что, как и он, испытала на себе все унижения художников того времени от всех "работодателей" прежнего режима. Я пережила все эти оскорбления, унижения и презрение. Я работала самостоятельно с 18-19 летнего возраста — и по день ареста в декабре. Зарабатывала свое существование и последние 13 лет служила: 1) в Главнауке в худ<ожественно> рест<аврационной> мастерской по антирелигиозным музеям для провинции и 2) 5 лет в Академии наук как художник при музеях, последние годы, главным образом, по устройству антирелигиозного музея Зимнего Дворца (более 150 картин, рисунков и т д), иллюстрировала "Историю религии" для изд "Атеист" в Москве. Устроила с братьями моими и покойным мужем моим, прис повер Германом Юнкер, и несколькими представителями гор Острогожска (Вор губ) культурно-просветительское сооружение "Музей имени Крамского" на его родине в гор Острогожске. Я, вдова прис повер Герм Юнкера, работавшего всю жизнь над большим трудом "История декабристов", принимавшая с ним участие в этом труде — я не могу быть вредным, чуждым элементом и не понимать грандиозности и величия событий нашей страны, не могу, да и не была таковой! Помогите мне! меня выслали в начале мая — в Иркутск, но со мной случился удар в ДПЗ; свезли в изолятор ДПЗ, где врачи признали тромбоз мозговых сосудов, — из изолятора я была освобождена. Но через неделю получила приказание выехать в Иркутск, куда и поехала больная. В Иркутске сначала меня оставили, и я сейчас же нашла работу по иллюстрации учебников и колхозных журналов ОГИЗа (там художников не было), но через 3 недели велели выехать в Канск. Там я тоже начал работать и в местной газете (клише, портретов), и в фотографии, как ретушер, и даже начала поправляться, хотя положение моего здоровья — вообще было признано и в Иркутске (профессорами по нервным и хирург болезням) Коммунального медицинского института более чем серьезным, в виду подозрительных к тому же признаков моего прежнего ракового заболевания. В Канске мне стало временно лучше, мне давала бодрость возможность работы, работы, к которой я так привыкла. В Канске комиссия врачей и рабочего контроля дали мне удостоверение такое безнадежное, что меня оставили в городе, не высылая в район. Через месяц — меня перевезли в Красноярск, где со мной дорогой случился 2-й удар, — и я теперь лежу без ноги ("поражение левой части туловища — гемипарез; порок сердца; рубец после иссечения раковой опухоли"). Все эти свидетельства врачей мною представлены в ОГПУ — и я умоляю помочь мне! Если нельзя мне вернуться домой, если нельзя меня, как калеку, полного инвалида, — помиловать, то оставьте меня в городе, хотя бы здесь, в Красноярске, — и если возможно мне хоть немного поправиться , то поработать по своей специальности. Я пишу и портреты, и плакаты, лозунги, афиши, вывески, иллюстрации, знаю фотографическую ретушь, раскраску фотографий, языки, я работать могу, люблю. О моей рабочей жизни Вам может подтвердить Елена Дмитр<иевна> Стасова, с отцом которой был так дружен мой покойный муж и работал с ним в Совете прис<> пов<> лет 30. О музее Крамского Вам тоже могут дать сведения и она, и товарищ Луначарский. Я не знаю что мне больше сказать! Я могла делать ошибки в своих суждениях, могла что-ниб<удь> не так правильно оценивать, могла криво судить о положении вещей, но преступления я не совершала никакого — и сознательно так горячо любя свою страну, после смерти мужа (он был финляндским подданным) — переменила свои бумаги на русские, подписав тогда уже отказ от каких бы то ни было претензий на имущество. Было даже смешно поступить иначе... Помогите мне! Я написала просьбу о помиловании М.И. Калинину. Я прошу Вашего содействия. Я оправдаю милость, если мне она будет дарована, могу уверить в этом Вас. Я честно проработала 40 лет. Тяжко последний, быть может, очень короткий срок чувствовать себя так наказанной. Простите за многословие, не сетуйте. Я собрала последние силы, чтобы написать Вам все это.

С глубоким уважением,
художник Софья Ивановна Юнкер-Крамская.

Все удостоверения врачебных комиссий я послала Калинину»

И по ходатайству Пешковой дело художницы Юнкер-Крамской было пересмотрено в связи с неизлечимой болезнью пожилой художницы (ей было около 65 лет), а также в связи с тем, что ссыльная «не представляет… социальной опасности». В марте 1932 Юнкер-Крамская была освобождена из ссылки со свободным проживанием, 25 марта вернулась в Ленинград. В июне 1932 Юнкер-Крамская пишет Е. П. Пешковой благодарственное письмо:

<13 июня 1932>
«Высокоуважаемая Екатерина Павловна,

Вы разрешите мне послать Вам эти несколько строк. Меня освободили! Если бы Вы только знали, каким чувством глубокой благодарности полны мои мысли и душа. Я не знаю, простите, право не знаю, полагается ли мне писать вообще о моем чувстве признательности, но я следую своей внутренней потребности это сделать… Вы не посетуйте на то, что я делаю это, если это не полагается, я не знаю, но не последовать душе этой потребности было невозможно! Я снова здесь, в Ленинграде, где прошла моя длительная рабочая жизнь — и теперь я снова, быть может, буду в состоянии начать работать хоть немного, насколько позволят мне мои силы, которые восстановятся во мне с сознанием возможности снова работать! Я не знаю даже, кому мне говорить о том, что я чувствую, и как я признательна. Но, думая, что сделалось все это через Высокое учреждение, которого являетесь Представительницей, — я пишу Вам. Ну, это даже ни Вам, никому не будет нужно, пусть это не принято, пусть это не полагается — я все же повторяю: я беспредельно благодарна, что поверили и моему искреннему раскаянию, и моей порядочности старого общественного работника, и моему горячему желанию загладить работой мои какие бы то ни было оплошности и несознательные заблуждения. И хотя я, конечно, очень больна еще и слаба, но, сколько мне позволят воспрянувшие силы — то оставшееся мне время до неизбежного конца я смогу употребить на реабилитацию моего рабочего имени, как самой по себе, так и как дочери Крамского.

Еще раз прошу простить меня, если я делаю что-либо, выходящее из рамок допускаемого.

С глубоким уважением,
Художница <С.И.> Юнкер-Крамская»

В 1933 году художница скончалась.

(письма цитируются по материалам с сайта ЗАКЛЕЙМЕННЫЕ ВЛАСТЬЮ - Анкеты, письма, заявления политзаключенных в Московский Политический Красный Крест и Помощь политзаключенным, во ВЦИК, ВЧК-ОГПУ-НКВД)
удивительно,как та людоедская власть осовободила её...бедные несчастные люди!!!!
здесь интересна фигура Пешковой. все-таки каким-то образом ей удавалось часть заключенных вырвать из лап карательной системы. я думаю, все-таки она оказывала власти какие-то услуги (например, она помогла убедить Горького вернуться на родину), а в обмен на это ГПУ удовлетворяло часть ее ходатайств, вот как в случае с Юнкер-Крамской, которая была к этому времени уже немолодая, больная женщина, совершенно неопасная для власти.